Натэлла Сперанская: «Мир без Запада», или завершение эры однополярности
Мы вступаем в битву за кардинальные перемены правил политического дискурса

Новый мировой порядок не устанавливается

как чрезвычайная мера. Но для появления нового

мирового порядка нужны чрезвычайные обстоятельства

Генри Киссинджер

     Для описания времени, в которое мы сейчас живём, крупнейший социолог Зигмунт Бауман использует понятие Interregnum («междуцарствие», «межвластие»), - так в Древнем Риме назывался период между смертью одного цезаря и появлением другого. Это состояние нестабильности, неуверенности, непредвиденности, когда слом старого порядка столь же очевиден, сколь очевидно возникновение нового. Но каким будет этот новый порядок – не известно.  Interregnum – это перерыв, метафизическая задержка, мучительное «всё ещё не». В контексте изменения нового мирового порядка мы можем говорить о парадигмальном переходе от «однополярного момента» (Чарльз Краутхаммер) к формированию многополярного мироустройства. Иными словами, речь должна идти о завершении эры однополярности, поскольку существуют все предпосылки для реализации альтернативного проекта. Согласно Хантингтону, однополярное государство способно «эффективно решать все важнейшие международные проблемы в одиночку, причем, ни один союз государств не сможет даже гипотетически обладать такой силой, чтобы помешать ему». Сложно отрицать, что гегемон в лице Соединённых Штатов Америки сейчас не имеет серьёзного противника, будь то коалиция государств (это образование – проект будущего, так как в настоящее время мы имеем не более чем попытки преодолеть раздробленность, не смотря на существование альянсов, союзов, коалиций) или, что совсем невероятно, одно государство, чей потенциал настолько силён, что неминуемо предполагает скорейшую реставрацию биполярного порядка. Однако можем ли мы согласиться с тезисом Хантингтона и признать, что даже союз государств не сумеет изменить расстановку сил и, следовательно, исторический облик эпохи? Следует ли возлагать надежды на страны БРИК, принимая к сведению, что усиление их общего потенциала напрямую зависит от экономического роста Китая? Неизбежен вопрос: каковы гарантии, что экономика Китая сравняется (ведущий экономист Альберт Кейдель убеждён, что Китай придёт к этому лишь к 2050 году), а потом и перегонит экономику США? В то же время не следует пассивно ждать, когда «имперское перенапряжение», «Imperial Overstretch» (Пол Кеннеди) приведёт Америку к серьёзному кризису, вслед за которым наступит конец Interregnum и переход к многополярности свершится.

     По мнению Зигмунта Баумана, около 60-70 лет назад произошло событие, фундаментально изменившее политическую ситуацию в мире: разрыв между Machte и Staat, иначе говоря, между Мощью и Политикой, Мощью и Государством (являющимися неотъемлемыми аспектами Власти) привёл к тому, что Machte перешла в надгосударственное пространство. Таким образом, национальное государство больше не могло её контролировать. В однополярной парадигме именно национальные государства представляют акторов международных отношений. Упомянутый разрыв означает не что иное, как постепенное соскальзывание в бесполярность (non-polarity). Именно она, по словам Ричарда Хааса, директора отдела внешнеполитических исследований института Брукингса, определит международные отношения в XXI веке. Национальные государства практически лишены возможности действенности, «делания вещей» (как Бауман понимает Machte), входя в состояние политического паралича. Антонио Грамши трактовал Interregnum как период, когда старое больше не работает, а новое ещё не появилось. Мы «зависли» между однополярностью и многополярностью, и не представляем, каким должно быть решение в этой ситуации. Безусловно, встаёт вопрос, что делать? И, прежде всего, им задаются национальные государства, сохранившие за собой возможность принимать решения (хотя в действительности в однополярном мире принимает решения исключительно один центр, а именно США), однако Зигмунт Бауман совершенно справедливо утверждает, что в нынешних условиях вопрос нужно формулировать по-другому: не что делать, а кто будет делать то, что сделать необходимо? Какой актор возьмёт на себя ответственность за осуществление действий, решающих фундаментальные проблемы? Несомненно, мы уже не рассматриваем в этой роли национальные государства. Вместо этого, мы обратимся к разработанной Александром Дугиным Теории Многополярного Мира, предлагающей ввести новых акторов международных отношений, которыми являются цивилизации, каждая из которых имеет стратегический центр, выступающий как субъект диалога в международных отношениях, а значит, являющийся носителем власти. Переход от национальных государств к цивилизациям, является неизбежным следствием того разрыва, о котором говорит Зигмунт Бауман. Он подмечает ослабление государства и «инструментальный кризис», возникший в виду отсутствия «стабильных структур, которые могли бы попытаться определить направление событий, исторического развития». С переходом к многополярной модели решается главная задача XXI века – восстановление союза Machte и Staat.

     Специалист по международным отношениям, профессор Адам Робертс констатирует утрату ведущей роли США в нынешней системе мирового порядка. На вопрос, кто выступит их приемником, он даёт вполне очевидный ответ: никто. Если быть более точными, мы ещё не вошли в период междуцарствия, а только приблизились к нему, и всё, что сейчас происходит в глобальной политике – это агония умирающего цезаря (США). Подлинное вступление в Interregnum произойдёт с окончательной потерей США роли мирового гегемона и отменой «однополярного момента». Именно здесь возникает опасность, что в период междувластия и последовательной реализации этапов формирования многополярного миропорядка придёт «вариативная геометрия» бесполярности и всё окажется в плавильном котле глобализации; мы погружены в liquid modernity[1] (З.Бауман), чьей главной чертой является «ненаправленность перемен», т.е. отсутствие строгого направления, ориентира, что в конечном итоге порождает нашу неготовность ответить на внезапные вызовы, уходящие от каких-либо расчётов и прогнозов. Крах СССР произошёл с той внезапностью, что обрушилась как удар молнии, полностью изменив картину истории. Бесполярность, которая, судя по всему, наступит, может стать необходимой передышкой, периодом возможности полноценного оформления новой модели мирового устройства, - ведь невозможно отрицать, что парадигмальный скачок, за которым последует слом бесчисленных структур, не сможет в кратчайшие сроки создать в области Политического все необходимые условия для воцарения многополярного порядка. Бесполярность, Interregnum в XXI веке – это похороны ушедшего на покой цезаря и подготовка к воцарению новых властителей (во множественном числе), т.е. к возникновению полюсов, центров силы. Бесполярность – это «обезглавливание» США, ацефалическое убийство гегемона, но одновременно: его ухищрение, попытка сохранить своё влияние посредством саморассеивания, растворения; использование возможности стать вездесущным. В этих условиях строго необходимо не допустить задержки, застревания в постлиберальной среде и смирения с «согласованной бесполярностью». Новые акторы должны бросить вызов постмодернистской «ненаправленности перемен» и взять на себя абсолютную ответственность за принятие стратегических решений и действий в области политической практики.

     Мы возвращаемся к утверждению Хантингтона о том, «ни один союз государств не сможет даже гипотетически обладать такой силой, чтобы помешать однополярному государству». Эли Ратнер и Наазин Барма, научные сотрудники Центра внешней политики новой эпохи, кандидаты в доктора философии на кафедре политологии  Калифорнийского университета в Беркли смело утверждают, что впервые за 100 лет Индия, Россия и Китай находятся на пороге обретения статуса великих держав. И делают более радикальное заявление: обозначились контуры «мира без Запада»[2]. «Восходящие державы начали выстраивать альтернативную архитектуру институтов и особые модели государственного управления, которые составляют каркас их собственного – и очень реального – устойчивого и легитимного (в глазах большей части остального мира) политико-экономического порядка». Эксперты задаются вопросом, какими будут отношения между США и этими странами? По их мнению, в действие могут вступить три варианта:

1)    тотальная блокировка Соединёнными Штатами развития «мира без Запада» (как пример: лишение восходящих держав всех материальных ресурсов, способствующих их развитию); запуск сценариев военных конфликтов, имеющих цель – перенаправить энергию возникающей (альтернативной) мировой системы на жёсткие конкурентные отношения с Западом в области обеспечения безопасности;

2)    снижение привлекательности «мира без Запада». «Покончить с сельскохозяйственными субсидиями – сегодня! Выдать лицензии на строго засекреченные молекулы производителям непатентованных лекарств – в краткосрочной перспективе! Достичь справедливых договоренностей, делающих доступной торговлю услугами и создающих равные условия для развивающихся стран в таких областях, как телекоммуникации и финансы! Реализация подобной стратегии потребует принятия беспрецедентных компромиссных решений и даже жертв в американской внутренней политике»;

3)    компромиссное принятие «мира без Запада», вынужденный отказ от ряда либерально-демократических принципов.

     Всё более очевидная независимость возникающих акторов придаёт третьему варианту острую актуальность. Ведущий научный сотрудник фонда «Новая Америка» Параг Ханна, анализируя современную ситуацию и шаткое положение США, говорит о чрезвычайно важной роли дипломатии, на которую должен быть перенесён весь центр тяжести. На совершенствование глобальной дипломатической структуры возлагается ответственность за укрепление американской гегемонии. Однако при этом не берётся в расчёт, что дипломатический язык переживает существенное переформатирование в контексте парадигмального перехода к многополярной модели, и этот процесс уже необратим. Сейчас мы должны говорить о диалоге цивилизаций. Диалоге, который выстраивается на совершенно ином уровне, находясь по ту сторону правил диалога между национальными государствами (т.е. за пределами навязанного западного дискурса), где право принимать решения фактически принадлежит США. Пока мы не поймём, что битва за мировое господство ведётся не между цивилизациями (пока цивилизации являются лишь желаемым проектом), а одной единственной (западной) цивилизацией со всеми «остальными», которым предлагается: быть на стороне этой цивилизации или быть против, отстаивая право на собственную независимость и уникальность, - мы не сумеем сформировать новый дипломатический язык, предназначенный для цивилизационного диалога. И понять это следует, прежде всего, элите цивилизации, ответственной, как утверждает Александр Дугин, за ведение этого диалога. Если «все остальные» соглашаются с однополярным проектом, наша битва проиграна, если их выбор будет радикально иным, мы ждём «подъёма остальных» (Фарид Закария). Стоит заметить, что всемирно известный британский политолог Пол Кеннеди выражает свои опасения по поводу появления идеологических различий между США и Европой, обусловленных противостоянием одному из проектов мирового устройства – однополярного либо многополярного. Причину вероятного трансатлантического раскола (а это один из трёх сценариев развития отношений между США и Европой) Кеннеди видит в постановке ряда важных вопросов: «…действовать через международные организации или решать все вопросы самостоятельно? Прибегать к военной силе или всячески избегать войны, предпочитая дипломатические уступки и поиск мирных решений и компромиссов? Споры идут, прежде всего, вокруг роли ООН как предпочтительного инструмента урегулирования разногласий, но единства нет и по таким международным вопросам, как судьба Киотского протокола, деятельность Международного уголовного суда, гарантии прав женщин и детей. Хотя администрация Буша подробно аргументирует причины выхода США из того или иного международного договора, отвергнутых документов накопилось слишком много, и Европа не скрывала своего возмущения позицией Вашингтона еще до начала войны в Ираке. Небывалые по размаху демонстрации протеста на улицах европейских городов в феврале прошлого года были спровоцированы не только военными приготовлениям Пентагона»[3]. В нынешних условиях нужно не просто рассчитывать на усиление противоречий между Европой и Америкой, но и подготавливать ситуацию раскола и освобождения первой от гегемонистского влияния второй. И здесь России отводится особая роль.

     Тем не менее, мы должны признать, что за последние десятилетия Россия всё более удалилась от своего прямого предназначения – быть мостом между Западом и Востоком. Interregnum может оказаться нашим шансом на восстановление, шансом для России стать и сбыться. На Западе распространено клише об «отставшей стране», об утрате былой мощи и неизбежном слиянии с Западом как единственном варианте развития. Зигмунт Бауман, на которого мы часто ссылаемся, склонен к противоположному мнению: «Я осмелюсь предположить, что прошлое России – это будущее Европы. У вас долгое время проходил процесс национального строительства. Осуществлялся принцип триединства, соединивший суверенитет, нацию и государство. Иными словами, Россия исторически решила проблему, которую основной части Европы еще только предстоит решить: наладить мирное сосуществование разных народов, религий, культур, традиций и языков. Россия сегодня живет так, как Европа будет вынуждена жить лет через тридцать. У россиян существует комплекс, будто вы существенно отстали от остальной Европы и норовите что есть силы ее догнать. Но вы перегнали европейцев в таком важном компоненте, как умение жить вместе. Мне думается, что у России имеется возможность выступить в роли учителя Европы»[4].

     В связи с этим фундаментально важным становится выход труда Александра Дугина «Теория Многополярного Мира»; его можно считать точкой отсчёта конца однополярной эпохи и вступления в «постамериканский» период, характерной чертой которого станет наличие нескольких полюсов (субъектов межцивилизационного диалога) и непременное устранение кризиса идентичности, поскольку в многополярном мире идентичность приобретает цивилизационный характер. Мы должны начинать с самих цивилизаций, а именно с их построения. Согласно Александру Дугину, «цивилизации есть то, что требуется создать», и в роли создателей выступает политическая и интеллектуальная идеологическая элита «всех остальных», т.е. незападного мира. Евразийская элита (ярким представителем которой является Александр Дугин, основатель Теории Многополярного Мира), чей рост влияния мы сейчас наблюдаем, становится субъектом международных отношений, который первым вступает в межцивилизационный диалог, - ибо выполняет функцию «конструктора», креатора многополярного мира – через преодоление бесполярного хаоса, ацентричности, как характерной черты эпохи постмодерна, и призывает к этому остальных. Таким образом, Россия восстанавливает свою цивилизационную роль моста между Западом и Востоком. Несомненно, что мы вступаем в битву за кардинальные перемены правил политического дискурса, осуществляя задачу подрыва основных принципов западной гегемонии.

Дугин А.Г. Теория Многополярного Мира. М., 2012.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2007.

Бауман З. Текучая современность. Санкт-Петербург: Питер, 2008.

Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. Москва: Весь Мир, 2004.

Krauthammer Charles. The Unipolar Moment. Foreign Affairs, Winter 1990/1991.

Kennedy, Paul, The Rise and Fall of Great Powers, New York: Vintage Books, 1987.

Haass R. The Age of Nonpolarity? Foreign Affairs,vol. 87, No. 3, 2008.

[1] «Текущая современность» - концепт Зигмунта Баумана.

[2] http://www.globalaffairs.ru/number/n_11160

[3] http://www.globalaffairs.ru/number/n_2453

[4] http://vz.ru/opinions/2011/5/16/491623/p5/

Натэлла Сперанская

Дальномеры русской победы

Александр Проханов

Уральский оптико-механический завод в центре Екатеринбурга — уникальное, неповторимое явление. Он создаёт оптические комплексы, составляющие основу сверхточного оружия. Этими приборами оснащены современные истребители, перехватчики, штурмовики, ведущие воздушные бои, исчисляемые секундами. Эти мерцающие стеклом приборы наполняют танки и бронетранспортёры, позволяя вести скоротечный бой с наземными и воздушными целями. Эти таинственные стекла, линзы и зеркала летают в космосе, познают мир, Вселенную, определяя вспышки и рассылая лазерные лучи к звёздам мироздания. 

Вот комплекс приборов, включённых в контейнер, который подвешивается под брюхо сверхнового вертолёта. Это глазница, в которой переливается окулярами множество таинственных зрачков. Один из них — окуляр телевизионной камеры, которая обнаруживает и захватывает наземные цели. Другой зрачок — стекло лазерного дальномера, который осуществляет прицеливание и ведёт по лучу ракету, подрывающую танк или опорный пункт неприятеля. Третий зрачок — тепловизор, делающий вертолёт всевидящим днём и ночью. И пусть боевики укрываются в ночных горах Кавказа, роют убежища и схроны в зимних снегах. Их обнаружат. И сначала в ночи раздастся едва различимый звон вертолёта, а потом прогрохочет взрыв, уничтожающий затаившегося врага. Ещё один зрачок откликается на лазерный луч, которым противник нащупывает летящую в небе машину. И лётчик, узнав об опасности, мгновенно меняет курс, уходит в тень или убивает врага упреждающим ударом. В современном бою вертолёту огневой поддержки отводится сорок секунд, чтобы он обнаружил цель, вышел на рубеж атаки, нанёс удар и ушёл из-под ответного выстрела. Иначе вертолёт погибает. 

Эти уникальные стёкла: голубоватые, фиолетовые, золотисто-красные, прозрачные как хрусталь, — соединены с электронными блоками. По золотым и платиновым проводникам, по тончайшим световодам информация поступает на оружейные комплексы, управляет ракетами, пушками, бомбами. Определяет манёвры летательного аппарата, делает экипаж элементом сложнейших скоротечных процессов, определяющих современный бой — наземный или воздушный. Определяет характер бесконтактных войн и сражений.

Это "сверхточное оружие", в котором концентрируется вся непомерная сложность мира с его войной, политикой, человеческим гением, духовными взлётами и падениями. Такое сверхточное оружие может быть создано только на "сверхточном заводе", к числу которых и относится Уральский оптико-механический завод.

Находясь в центре уральской столицы среди сверкающих небоскрёбов, златоглавых храмов, нарядных супермаркетов, завод входит в городской ансамбль как драгоценная его неотъемлемая часть, ничем не напоминая традиционные заводы с их тяжеловесными бетонными корпусами, закопчёнными трубами, лязгом, хлюпаньем, толпой утомлённых невесёлых людей, наполняющих угрюмую проходную. Проходная завода с её прозрачной карусельной дверью подобна входу в отель. А вахтёры, оперирующие электронными турникетами, чем-то похожи на вкрадчивых любезных портье. С этой хрустальной, стерильно чистой проходной начинается завод с его кристаллическими корпусами, зелёными аллеями, кущами цветущей сирени.

Цеха почти безлюдны, таинственны своей пустотой, белизной. Застеклённые станки напоминают шкафы со стеклянными сервизами, где что-то мерцает, бесшумно движется, тихо искрится. Роботы режут, сверлят, шлифуют, мгновенными касаниями паяют золото и платину. И ряды этих фантастических бесшумных станков напоминают экспонаты музеев, доставленные не из прошлого, а из будущего. 

Завод — огромный организм, где гармония достигается электронной системой управления, потоком информации, омывающим каждую деталь, каждый отдельно взятый станок, каждого стоящего за пультом рабочего. Эта гармония и оптимальность приближают завод к творениям самой природы. Причисляют его к явлениям шестого технологического уклада, куда стремится современная цивилизация — цивилизация новых технологий, делающих мир неузнаваемо прекрасным, загадочным, грозным. 

На этом "сверхточном заводе" работают "сверхточные люди". Их немного. Они у станков, у компьютеров, в центрах контроля. Они включены в невидимую матрицу заводских ритмов. Их умения и таланты, их недоразумения и конфликты включены в информационные потоки, которые побуждают их постоянно совершенствоваться, изобретать, улучшать. Побуждают находить для себя всё новые формы существования в этом электронном мире среди драгоценных механизмов, изживать из себя небрежность, апатию, разгильдяйство. И создается рабочий коллектив нового типа, который гибко меняется в зависимости от изменения технологической продукции, чутко реагирует на новшества, пронизан множеством технических и психологических связей, образует новое социальное тело, — тот мир человеческих отношений, в котором только и возможно создание уникальной техники. 

Такой коллектив формирует общество нового типа. Противостоит нашему разрушенному, исполненному противоречиями обществу. Вносит в него давно забытые идеалы гармонии, справедливости и совершенства. Заводские праздники и гуляния, фестивали и конкурсы самодеятельности, прекрасный спортивный комплекс, благодаря которому юные заводчане становятся олимпийскими чемпионами, — всё это не оставляет человека наедине с машиной. А помещает его в творческую, живую дружелюбную среду, в заводскую семью, которая, как любая семья, защищает, вскармливает, взращивает. Недаром директор завода Сергей Валерьевич Максин называет себя и своих соратников садовниками. Недаром при закладке нового цеха заводчане сажали именные деревья. Завод — это технотронный сад, в котором вырастают электронные деревья, переливаются стеклянные и золотые плоды. И у каждого дерева стоит свой садовник, взращивая этот сад шестого технологического уклада.

Я провёл на заводе творческий вечер. Сотни молодых людей, рабочих и инженеров, слушали мои размышления о симфонии Пятой империи, о метафизике русской истории, о мистической русской победе, о мессианстве русского человек, который через все катастрофы и пожары несёт в себе таинственную веру в совершенное, благое общество. Мои сложные, подчас экзотические пассажи слушали внимательно, чутко. Вопросы, которые приходили из зала, были глубоки, актуальны. Я видел перед собой людей осмысленных, строгих, одухотворённых. Они, современные русские оружейники, сознают своё мессианство. Сознают, что их сверхточное оружие: лазеры, прицелы, тепловизоры, — являются очередным поколением всё того же великого и святого русского оружия, которое веками сберегало независимость родины. Рождало витязей и героев, мучеников и подвижников, которые добивались русских побед на Куликовом поле, под Бородино, Сталинградом. 

Оружие, что производит завод, является не просто сгустком изобретений и технологий, оно является вместилищем всей великой и трагической русской истории, в которой русский народ среди смут и нашествий всегда выходил победителем. Лазерные дальномеры измеряют расстояние до великой Победы сорок пятого года, а также до той грядущей победы XXI века, в котором Россия вновь станет могучей, великой и доброй. 

Этот завод является чудом. Оно возникло после двадцатилетней разрухи, кромешного зла и несчастий, среди которых погибала великая советская техносфера. Этот завод олицетворяет рывок, который совершает Россия, чтобы сбросить с себя гравитацию катастроф и рвануться в развитие. Этот завод — плод усилий огромного числа оборонщиков: рабочих и интеллектуалов, соединённых мечтой о русской Победе. Это подвиг директора Максина, уральского энтузиаста и творца, умницы и упрямца, построившего этот великолепный ковчег, плывущий среди потопа в русское будущее к неизбежной русской Победе.

В современном политическом дискурсе прочно закрепились такие термины как «оранжевая» и «твиттерная» революция. У данных понятий есть множество синонимов («цветные», «бархатные» и т.д.), но нет чёткого определения.

Пытаясь установить их значение, исследователи концентрируются то на бескровном характере переворотов, то на технологическом аспекте их осуществления. Представляется, что любой подобный подход окажется односторонним и упустит из вида основную суть рассматриваемого явления.

Давая определение оранжевой революции, необходимо обратить внимание на две принципиальные вещи – управляемость извне и применение современных манипулятивных технологий. В одной из предыдущих работ, посвящённых данной теме, нами было предложена следующая формулировка: «переворот, организованный на средства и в интересах внешних сил, осуществляемый с помощью современных технологий преимущественно ненасильственными методами». Представляется, что указание на бескровный характер занимает второстепенную позицию, и может быть лишь уточнением. Зато констатация манипулятивной природы является крайне значимой.

Исходя из сказанного выше, определение можно сформулировать следующим образом. Оранжевая революция – это переворот, организованный с применением современных манипулятивных технологий на средства и в интересах внешних сил. Таким образом, подчёркивается, во-первых, отсутствие свойственного революциям чёткого идейного содержания, во-вторых, формирование социальной базы с помощью технологий скрытого управления личностью.

Опираясь на данное определение, можно утверждать, что оранжевые революции носят преимущественно медийный характер. Именно в медийной реальности формируются установки, заставляющие людей совершать заранее предписанные действия. Здесь напрашивается аналогия с технологиями коммерческой рекламы, формирующими у потребителя образ жизни и поведения, которому он стремится соответствовать. Можно говорить о рождении своеобразной «моды на протест», появляющейся на первых этапах запуска оранжевой технологии. Эта «мода» создаёт в обществе особую атмосферу, вовлекающую в ореол своего влияния больше и больше потребителей информации. Протест как стиль жизни становится привлекательным и престижным.

Неслучайно оранжевые революции получили широкое применение с внедрением Интернета. Именно в сети особенно ярко реализуется «вирусный» характер распространения информации.  С помощью системы «лайков», «перепостов» и т.д. информация быстро распространяется среди участников виртуального сообщества и формирует определённые образцы мышления и поведения.

Кроме того, оранжевая технология опирается на целый ряд особенностей создания людей, «населяющих» Интернет.

- Склонность к упрощению картины мира и окружающих явлений. Виртуальная публика не склонна анализировать события, постигать их суть и выявлять тренды. Также недоступен ей серьёзный разбор причинно-следственных связей. Напротив, внимание сетевого сообщества чаще концентрируется на частностях, предстающих никак не связанными между собой эпизодами. Информация появляется и затухает как вспышка в медийном пространстве, и каждый такой всплеск добавляет  штрих к мозаичному образу реальности, формируемому в Интернете. Сетевая публика склонна сводить сложные политические процессы к набору простых формул («будет  можно критиковать правительство – будем лучше жить») и действующих лиц, в личной воле которых кроются все проблемы.

- Ориентация на сенсационность. В сети как нигде действует закон информационного пространства эпохи постмодерна. Каждое новое сообщение, чтобы хоть на короткое время привлечь внимание аудитории, должно шокировать, и желательно в большей степени, чем предшествовавшие ему. Здесь царят сплетня, эпатаж, восходящие в высшую степень.  Если ещё до проведения выборов они объявлялись нечестными, то после надо непременно сообщать о многочисленных фальсификациях, придавая им абсолютный характер – так, чтобы у всех сложилось впечатление, что за действующую власть и вовсе никто не голосовал.

- стремление «обитателей» социальных сетей к самопрезентации. В виртуальном пространстве каждый человек строит свой образ-маску, который является его «улучшенной копией». Обратим внимание на анкету в популярной социальной сети «В контакте». Любимые книги, любимые фильмы, любимые цитаты, места отдыха – всё это служит для  создания собственной проекции в Интернет-пространстве. Причём абсолютно неважно, читал ли человек на самом деле все перечисленные книги и так ли они ему понравились, действительно ли он часто посещает названные им рестораны, неважно даже, он ли изображён на привлекательной аватаре и, если да, сколько раз фотография прошла через процедуру корректировки,  – важно то, что всё это формируют определённый имидж. Часто виртуальная проекция личности оказывается ответом на её комплексы, частично компенсируя то, что отсутствует в реальной жизни. Человек показывает себя таким, каким хотел бы себя видеть. В сфере политики это может реализоваться, например, путём нарушения табу, перехода через «линию риска». В виртуальном пространстве у человека появляется возможность не повиноваться власти, осмеивать её, декларировать стремление её свергнуть. Это добавляет ему уверенности и ощущения собственной значимости.
- Убеждённость в своей уникальности, даже в избранности. Данная особенность во многом вытекает из предыдущей. Крайне раздробленное и атомизированное общество «виртуальных индивидов» состоит из личностей, уверенных в своей значимости. Сетевая жизнь укрепляет такую уверенность, потому как каждый человек здесь находится в центре создаваемого им мира. Оранжевая технология эксплуатирует данное чувство, давая дополнительный повод ощущать себя избранным. Только тем, кто подхватывает выдвигаемые лозунги, отводится роль подлинного народа – носителя  властного суверенитета («Мы – настоящая власть»), остальные же объявляются массой, манипулируемой режимом.

- Ориентация на эмоцию больше, чем на разум. Сетевая публика склонна переживать некую эмоцию, причём, здесь и сейчас. Вспышки информации должны вызывать у неё определённый отклик, заставить пережить какое-то ощущение. Важно то, что негативные импульсы приживаются гораздо лучше позитивных. Неслучайно оранжевая технология оперирует простыми для вызова эмоционального резонанса темами – коррупция, злоупотребления власти и т.д. При этом не делается попытки вскрыть их причины и предложить пути решения – это не требуется. Надо только привлечь внимание, шокировать, а затем – перевести полученное эмоциональное состояние на конкретных персон, олицетворяющих политический процесс. Кроме того, атомизированное общество подспудно стремится к единству, и виртуальная среда на какое-то время даёт ему иллюзию единения – через переживание одной эмоции. Это свойство также помогает в мобилизации масс.

- Склонность к подражанию. Несмотря на убеждённость в своей уникальности, «обитатели сети» склонны выражать её путём демонстрации атрибутов престижа, модного стиля жизни. «Правилом хорошего тона» могут стать и оппозиционные взгляды, что и проявилось в период между выборами в Государственную Думу и выборами Президента РФ. «Перепосты» политической информации нередко делались теми, кто ранее не интересовался данной сферой жизни. Причём, делались они наряду с «перепостами» сообщений о модных магазинах, престижной технике или других товарах. Показательно и то, что медиаобразами оранжевой оппозиции часто становятся известные медиаперсоны, известные как личности, задающие тон и формирующие определённый стиль жизни (Ксения Собчак и т.д.).

- Отрицание иерархии. «Сетевая толпа», как и любая масса, не признаёт ничего выше себя. Напротив, они стремится низвести всё до собственного уровня, объяснить сложные процессы при помощи понятных и обыденных мотивов. Поэтому любая негативная информация, даже абсолютно не походящая на правду, в сетевом пространстве найдёт своих сторонников. Особенно если она касается кого-то, кто занимает более высокое социальное положение.

Эти и другие факторы делают оранжевую технологию успешной, а протест – модным явлением, указывающим на то, что человек не отстаёт от передовых тенденций современности.

Показательно и то, что оранжевая революция развивается по законам медиасферы, в лучших традициях драматургии. Например, если на первой акции собравшиеся кидали громкие обвинения в адрес действующего правительства и называли себя реальной властью, в следующий раз непременно должны быть стычки с ОМОНом и кровь – иначе не интересно, иначе сериал перестанет быть модным и потеряет аудиторию.

Из всего перечисленного можно сделать вывод, что оранжевую революцию отличает отсутствие реальной программы и манипулятивный характер. Она зарождается в медийном пространстве, формируя своеобразную моду, особый стиль жизни, который определяет установки людей, попавших под влияние технологии. Сетевое пространство, в силу своих особенностей, создаёт идеальную почву для применения таких технологий, поэтому именно оно сегодня становится основным полем информационных войн.

Oльга Кoрженева

А.Г. Дугин: Теория многополярного мира